Кечкенә генә көйле бер хикәя
Габдулла Тукай (1906)
Бар иде бездә Сафи атлы кеше,
Бик юаш, бичара, беркатлы кеше.
Тире сатып, җон алып чыккан теше, —
Бар эше шул, юк кеше берлән эше.
Тиргәше юк, сугышы юк, төртеше;
Рәнҗеми, таякласа да бер кеше.
Дине таза, бик каты тәкъва кеше,
Дикъкате бар, диндә бик әкъва кеше.
Бик матур корылмыш иде тормышы,
Яхшы иде, бик чибәр көн күрмеше.
Бар иде бер Фатыйма нам хатыны;
Язамын бу хатының бер катыны.
Һәр эштә бу Фатыйма уңган иде;
Мактыймын: уңган иде, булган иде.
Һәм дә ямьсез түгел иде төскә дә,
Модный форма күлмәк иде өстә дә.
Бу хатынның һәйбәтилә гайрәте
Һәр заманда җәлеп итәрди хәйрәте.
Сафи — абыстай иде, бу — абзыйдыр;
Дөньяда мондый Сафилар азмыдыр?
Сафи абзыйга бөтенләй баш иде,
Сафи — муен, Фатыйма апай — баш иде.
Сафи абзыйны изәр көрпә кеби,
Кабарып үзе ата күркә кеби.
Сафи абзыйга орышны мул бирер,
Сафи абзый һәр заманда юл бирер.
Башын иеп, арык ат кеби торыр;
Фатыймасы аргамак кеби торыр.
Фатыйма апай тарлана һәрнәрсәгә,
Һәм диер: бу нәрсәгә, бу нәрсәгә?
Йә самавыр яки чәйнек шелтәсе;
Лампа янмый — кыска икән филтәсе.
Күз ачырмас, Сафи абзыйны талар;
Әллә кайдан фетнә чыгарыр, табар.
Монда язаем бәланең бәгъзесен,
Мең дә берсен, бәгъзесеннән бәгъзесен.
Бер заманда Фатыймапай иренә:
— Ушбу эшләрне китер! — ди,— җиренә:
Калфагым искерде, яңасы кирәк;
Энҗесе дә, мәрҗәне дә бик сирәк.
Күрмисеңме син фәләннең килнени,
Куфта кигән, мин алардан киммени?
Мин дә сөямен киемне бик кенә,
Ник миңа да алмыйсың син, ник кенә? —
Шул сүз илә мескен ирен төрткәли,
Каршы әйтсә, яңагына сөрткәли.
Сафи абзый китәдер башны бөгеп,
Күзләреннән эссе күз яшьне түгеп.
Сарыф итеп базарда актык тиенени
Кайтадыр алып хатынның киемени.
Күп тә яздым, кариэм, сез ардыгыз
Һәм чыдамас мәртәбәгә бардыгыз.
Инде язам Фатыйманың тормышын,
Нә рәвештә тормышын һәм йөрмешен.
Бер көне килде моңа карчык явыз,
Бәдбәхет, йөзе кара, бер җалмавыз.
Ушбу карчык йөрмеш иде аздырып,
Һәр хатынны тугъры юлдан яздырып.
Монда да килде бу көн бу карчыгым,
Муйнына асып мәкерләр капчыгын.
Диде: «Кызым, мин сине бик кызганам,
Кызгануымнан йөримен, кузгалам.
Син, кызым, нурлы йөзем, бик яшь әле,
Яшьлегең дә җир йөзенә фаш әле.
Яшь хәлеңдә торма бу картың илән,
Сөймә картыңны, утыр артың илән.
Гомреңе үткәрмә, торма ир илән,
Ир илән торганчы, тор син чир илән.
Торма бер көн дә ирең берлән, кызым,
Тормасана, йолдызым, и кондызым!
Ник торасың син ирең берлән, кызым?
Үтә кайгыда кичәң һәм көндезең.
Бер тиенгә тормый бу картың синең,
Яшьлегең, матурлыгың — алтын синең.
Яки, ирең йоклагач, яшьләрне тап.
Бер сүзе җәүһәргә алмашларны тап.
Яшь егетнең куйны — оҗмах, агъзы — бал,
Йөзләре алсу-кызылдыр, буе — тал».
Ушбу сүзләр Фатыйманы җилкетә,
Яшь йөрәк — җүләр йөрәкне селкетә.
Берничә көннәр соңында Фатыйма
Йөртә башлады егетләр катына.
Бер егет үбә килеп, ике егет,
Фатыйманың да кала аузы җебеп.
Кайвакытта баргалыйдыр бакчага:
Гыйффәтен сатарга юк-бар акчага.
Ала башлады егетләр куйнына,
Йоклый иде кул салубән муйнына.
Ирене дә санламыйдыр бер дә һич,
Сафи — абыстай икәнен әйттем ич.
Кичә-көндез уйнамак та уйнамак,
Уйнамакның ахрыны юк уйламак.
Сафи абзый хатынына ялына,
Белсә дә һәм белмәмешкә салына.
Хатынының һәр эшеннән күз буа,
Кара карганы сабын берлән юа.
"Юкны әйтәсез, — ди, — сез, Фатыйма пакь,
Пакь хатын — судан, дәхи дә сөттән ак".
Сафи булмыш Фатыймапайга мөрид,
Шул сәбәптән тәфгале һәп ма төрид.
Ничә кәррә ятлар илә күрделәр,
Хатынын солдатлар илә күрделәр, —
Сафи абзыем һәмише аклыйдыр,
Хатынында бер гаеп тә тапмыйдыр.
Бу рәвештә үтте-китте биш сәнә,
Соңра алтынчы сәнә килде янә.
Бу сәнә дә Фатыйма — шул Фатыйма,
Чакыра, йөртә егетләр катына.
Сафи абзый да һаман аермыйдыр,
Хатынын бу хәленә кайгырмыйдыр.
Фатыймаң шулай дисәң — инанмыйдыр,
Бу эшә ниндәй йөрәкләр янмыйдыр.
Нишләсен? — Бар бер угыл, бер кыз бала;
Әнкәсе киткәч, болар үксез кала.
Ничек аерсын тизүк юлдашыны
Һәм гомерлек ярыны, кулдашыны.
Шул сәбәптән итә алмыйдыр талак,
Гомрене тәнҗис итә, итә һәлак.
Сафи абзый аңламыйдыр шәргый дә,
Кунмамыш башына шәргың мәргы да.
Шәргың исе кермәгәндер борнына,
Тире урнашмыш шәригать урнына.
Суфилыкка Сафи абзый суфидыр,
Һәр намазны соңга калмый укыйдыр.
Буш суфи нигә ярый, дин белмәгәч,
Борнына диннең исе дә кермәгәч?
Белсә дин, Фатыйманы тотмас иде,
Көн саен агулы ут йотмас иде;
Тотмас иде каршысында фәхишә,
Фәхишәлек кайсы диндә якыша?
Куркъканы: үксез кала ике бала.
Нигә куркыйм? Калсын унике бала!
Шул иде һәр дәмдә халь вә хадисә*,
Кичмәдә шул хәлдә сале садисә**.
Фатыймабыз шул эшендә даимә,
Бар эше шул — каимә һәм наимә.
Күршеләрнең рәнҗиерди җаннары.
Түзмәерди җаннары, вөҗданнары.
Чөнки күршедә көнен-төнен зина,—
Иҗтимагъ итмәз зина берлән гыйна***.
Күршенең аш булмас иде ашлары,
Түгелерди бу эшә күз яшьләре.
Күршеләр сабриттеләр, сабриттеләр,
Ахырында Сафины җәбер иттеләр.
Диделәр: «Син яхшылык берлән аер,
Ушбу шахшыдан канатыңны каер.
Югыйсә син тиз барырсың судлара,
Гомрең үтәр судлара, подсудлара».
Кариэм, уйлап кара бу нинди ир?
Мондый ирне йотмый түзгән нинди җир?
Ушбу тәнбиһләр соңында чар-нәчар,
Сафи абзый хатының гайбен ачар.
«Кит хәзер, — ди, — инде миннән ихтыяр,
Карчыгың кайда чакырса, шунда бар».
И хатын, чүплеккә төшкән йолдызың,
Бәхтияр итмәс сине карт дуңгызың.
Фатыйма китте алубән ястыгын,
Муйнына асып азык-су капчыгын.
Фагыйләтен, фагыйләтен, фагыйләт****,
Пишкадәм остазымызның рухы шат.
Тәкъва — изге.
Әкъва — өстен.
Нам — исемле.
Хатының бер катыны — хатынының бер гадәтен.
Һәйбәтилә гайрәте — курку сала торган гайрәтлелеге.
Җәлеп итәрде хәйрәте — хәйран итә иде.
Бәгъзесен — кайберсен.
Кариэм — укучым.
Гыйффәт — намус, кыз сафлыгы.
Мөрид — иярчен.
Тәфгале һәп ма төрид — (Фатыйма) ни теләсә, шуны эшли.
Кәррә — тапкыр.
Һәмишә — һаман.
Сәнә — ел.
Хатының — хатынның.
Тәнҗис итә — пычрата.
Шәргый дә — шәригатьне дә.
Шәргың мәргы дә — шәригатьне саклау кирәк дип уйлау да.
Шәргың — шәригатьнең.
Тәнбиһ — кисәтү.
Чар-нәчар — ирекле-ирексез.
Бәхтияр — бәхетле.
Даимә — дәвам итүче.
Каимә һәм наимә — уяу чакта да, йоклаганда да.
Рәнҗиерди — рәнҗи иде.
Пишкадәм — мәдрәсә курсын тәмамлап, шунда мөгаллимлек итүче яки хезмәт урыны көтеп ятучы.
*Һәрвакыт булып тора торган хәл.
**Шул хәлдә алтынчы ел узып бара.
***Фәхеш белән байлык-муллык бергә сыешмас.
****Гарәпләрдә шигырьнең нинди үлчәүдә (шигъри иҗекләр саны — ритм буенча) язылганын күрсәтүче традицион алым (бетем).
Бәхре сани
Мондыйн соңра Фатыймапай ирсез калды,
Ашсыз-сусыз һәм дә йортсыз-җирсез калды.
Инде карыйк, нишләр икән, чирсез калды,
Калган гомре ничек үтәр, карыйк имди.
Инде иркен чыгып йөри урамлара,
Барып ята яфрак асты урманлара,
Исме керде хикәячек, романлара,
Үткән хәлен көйләп-көйләп язам имди.
Эш үткән шул, бик күрәсе килә ирен,
Балаларын, гомер иткән йортын-җирен;
Белде инде карт шәйтанга булу килен, —
Бигрәк начар эш икәнен сизде имди.
Ялгыз йөри бакчаларда, урманнарда,
Очырыйлар салкын яңгыр-бураннар да;
Гомер итә, бүре кеби, урманнарда, —
Урман — өем, урыс — ирем, диер имди.
Бу көнгәчә булган хәлне монда яздым,
Яза-яза артык язып китә яздым;
И Фатыйма, кызганамын — нигә аздың?
Азмаганны һичбер каләм язмас имди.
Тагы ниләр күрсәң, шуларны язарым,
Язу язмактан ма гадә юк базарым;
Һич әксексез, язарым дигәч язарым, —
Башланган эш ташланмаса кирәк имди.
Бәхре сани — икенче үлчәүдәге (шигырь).
Ма гадә — башка.
Әксексез — киметмичә, яшермичә, тулысынча.
(«Кечкенә генә бер көйле хикәя». «Фикер»нең 1906 елгы 17 май санында «Гъ.» инициалы белән басылган. Тукай исән чакта, бер җыентыгына да кертелмәгән. Беренче мәртәбә Өчтомлыкта урын алган. Текст «Фикер»дән алынган.
Бертуганы Газизә истәлекләренә караганда («Тукай турында замандашлары». 44 б.), Тукай бу шигыренең сюжетын тормыштан алган: «Габдулла, зурая төшкәч, язган шигырьләрен миңа килеп укый торган иде. Миңа иң беренче укыган шигыре Сафи абзый белән Фатыйма апа турында иде. Ул шигырен укыгач, мин: «Моны син чыгардыңмы, әллә Камил (Камил Мотыйгый) чыгардымы?» – дидем. «Аларның тормышын Камил кайдан белсен, мин яздым. Мин аларга барып йөри идем ич! — диде».
Өчтомлыкны төзүче Ф.Сәйфи-Казанлы әлеге шигырьнең язылу сәбәпләре хакында түбәндәгеләрне яза: «Камил иптәш Мотыйгыйның сүзенә караганда, поэманың баш герое — Сафи абзыйның хатыны — Тукайның кардәше булган, ул һәм шуны язган. Үзе исән чагында, моны басарга, күчерергә һәм ул язган икәнен әйтергә беркемгә дә рөхсәт итмәгән...» (1 том, 142 б.)
Бертуган Шәрәфләр басмаханәсенең башлыгы Г. Шәрәфкә юллаган хатында (1907 ел, 5 июль) Тукай үзе болай дип яза: «Кечкенә генә бер көйле хикәя» сәрләүхәле шигырь басылмый калса да зарар итмәс зан итәм (дип исәплим)» («Тукай турында хатирәләр». — Казан, 1976. — 74 б.). Аңлашыла ки, шагыйрь бу «хикәянең» үзенә генә мәгълүм сәбәп аркасында күп укучыларга барып ирешүен теләмәгән.
(Чыганак: Тукай Г.М. Әсәрләр: 6 томда / Габдулла Тукай. – Академик басма. 1 том: шигъри әсәрләр (1904–1908) / төз., текст., иск. һәм аңл. әзерл. Р.М.Кадыйров, З.Г.Мөхәммәтшин; кереш сүз авт. Н.Ш.Хисамов, З.З.Рәмиев. – Казан: Татар. кит. нәшр., 2011. – 407 б.)).
Перевод стихотворения Габдуллы Тукая «Кечкенә генә бер көйле хикәя» (1906) на русский язык:
Маленький рассказ в стихах (Перевод Александра Шпирта)
Жил да был Сафый — смиренный человек.
Был он тихим, молчаливым весь свой век.
Жил он бедно в старом домике своем,
Торговал на рынке шкурками, тряпьем.
Никогда он не ругался, не шумел,
Даже громко обижаться не умел.
Посвятил Сафый аллаху весь свой век.
Был Сафый религиозный человек.
Дни за днями, год за годом — жизнь текла,
Неплохой, казалось, жизнь его была.
Только в доме у него была жена,
Фатимою называлася она.
Вот о ней и поведу я свой рассказ,
Расскажу вам о делах ее сейчас.
Описать ее? Была она резва.
Как весенняя шумливая листва,
И лицом своим, и станом недурна,
И любила платья модные она,
И любила кулаком о стол стучать
И на мужа малодушного кричать…
Дни за днями, год за годом — время шло,
Вот к чему, друзья, всё это привело:
Стал бедняк Сафый — женою, а жена —
Стала мужем, честолюбия полна.
По соседям проносилася молва:
«Фатима на шее мужа — голова!»
Разве мало на земле Сафыев есть?
Много есть у нас Сафыев — и не счесть!
И жена молола мужа как крупу,
Но Сафый не обижался на судьбу.
Он стоял пред ней как кляча. А жена?
Перед ним как гордый конь была она.
Целый день она кричала на него:
«Как? Зачем? И почему? И отчего?»
«Эй, Сафый, подай скорее самовар!»
«Эй, Сафый, сходи скорее на базар!»
«Ну-ка комнату получше подмети!»
«Ну-ка в лампе замени скорей фитиль!»
Фатима Сафыю не дает вздохнуть,
Даже глазом не дает ему моргнуть.
Не проходит дня без ругани, грызни.
Слово каждое ее — укус змеи.
Густо сыпятся напасти, как пшено,
Вот из тысячи я выберу одно:
Фатима сказала мужу: «Эй, дурак,
Что, не видишь? Устарел уж мой калфак,
Поредели ожерелья, жемчуга…
Я ведь — знаешь сам — не старая карга,
Чтоб старье на голове своей носить!
Ты калфак обязан новый мне купить.
Вот сноха Мусы — не знать бы ей добра –
В новой кофте нынче вышла со двора.
Если б кофту вот такую мне надеть,
Разве стали б на сноху тогда глядеть?
Покупай же мне наряды, дуралей.
На жену свою ты денег не жалей!..»
И стоит Сафый и слушает в тоске.
Скажет слово — вмиг получит по щеке.
Склонит голову Сафый, как битый пес,
На базар пойдет, не вытирая слез.
И последние копейки — рад не рад —
Израсходует на новенький наряд…
Я тебя, читатель, верно, утомил.
Но ведь надо, чтобы облик ясен был,
Облик той, о ком веду я свой рассказ…
Много числилось за нею и проказ.
Началося так. Пришла однажды к ней
Ненавистница-старуха, бич мужей,
Ведьма с темной, непроглядною душой,
Прозываемая бабою-ягой.
Эта женщина с пути сводила всех
В омут похоти, измен, дурных утех.
Вот пришла с мешком, уселась и сидит,
А в мешке у ней злой умысел лежит.
Говорит она: «Мне, детка, жаль тебя,
Ведь живешь ты, свою молодость губя.
Долго думала я о твоей судьбе,
Вот решила наконец прийти к тебе.
Ты еще ведь молода и хороша,
Все томятся по тебе, моя душа;
Ведь по молодости, по красе твоей
Изнывает, верно, множество парней,
Можно ль старому быть верною женой?
Брось любить его! Лежи к нему спиной!
Не губи себя! Чем жить со стариком,
Лучше жить с могилой черною вдвоем,
Потому что в сотни раз милей земля
Мужа старого, красавица моя!
Так чего же от него ты не уйдешь?
Ты красивая, красивого найдешь.
Старикашка твой не стоит и гроша,
А краса твоя — ведь золото, душа!..
А не хочешь уходить, так можно так:
Темной ночью, лишь уснет он, твой дурак,
Я джигита-удальца тебе найду,
Я красавца молодого приведу.
У него в объятьях — рай. Его глаза
Точно звезды. Сам он строен, как лоза.
В страстных ласках словно пламень он горит.
Что ни слово — чистым золотом звенит…»
Закружилась у красотки голова.
Прямо в сердце ей запали те слова.
Состоит ведь Фатима из жадных губ,
Из очей, которым каждый, всякий люб.
Не ее смутит развязный поцелуй…
Эй, Сафый! О доле ты своей горюй,
Плачь, бедняга, потому что с той поры
Каждой ночью для забав и для игры
Пробираться молодые стали к ней!
Фатима встречала с ласкою парней,
То один ее целует, то другой…
Уходили только с утренней зарей.
Развлекалась иногда на стороне
И по сходной продавалася цене.
Ведь глаза ее к себе манили всех,
Обещая много сладостных утех…
Фагилятен, фагилятен, фагилят!
О проделках Фатимы все говорят…
Дни и ночи, дни и ночи напролет
Греховодница игру свою ведет,
А про мужа стала вовсе забывать.
Стала «бабою» Сафыя называть.
Он же видел всё, и знал, и замечал,
Но слепым он притворялся и молчал.
Он любил ее и был готов простить:
Всё равно с вороны черный цвет не смыть.
Фатима для мужа — молока белей
И воды речной прозрачней и светлей.
Он в жену свою до крайности влюблен,
Ничего не хочет слышать, видеть он.
Заступается за честь своей жены,
Не находит в ней ни капельки вины.
А меж тем уже немало глаз чужих
Ее видели в объятиях других…
Фагилятен, фагилятен, фагилят!
Дни и годы, дни и годы всё летят.
Фатима в уютной комнате своей
Молодых всё так же радует парней.
Но Сафый с печальной мирится судьбой,
Разводиться он не думает с женой.
Если кто о ней плохое говорит,
Он смеется, хоть душа его горит
Развестись с женой? Но он ведь не один:
Есть еще у них детишки — дочь и сын.
Если он их мать прогонит со двора —
У него осиротеет детвора.
Как же может он расстаться с ней, с женой,
С милой спутницей своею дорогой?
Так он думает, и плачет, и грустит,
Но, как прежде, ничего не говорит.
«Был бы умным он,— соседи говорят,—
Каждый день бы не глотал огонь и яд.
О такой жалеть? Любить ее? К чему?
Кто с блудницей стал бы жить в одном дому?
За детей Сафый боится, за двоих,—
Что бояться? Пусть двенадцать будет их:
Лучше быть на свете круглым сиротой,
Чем всю жизнь стыдиться матери такой!..»
Долго все кругом шептались меж собой
И ругали бедняка наперебой.
И пришли к нему соседи наконец:
«Разведися с потаскухою, глупец!
Ведь она, Сафый, позорит честный дом
Будешь ты из-за блудницы под судом!..»
И пришлось ему тогда жене сказать:
«Фатима, мне дольше нечего скрывать.
Не могу я больше жить с такой женой,
Жить иди с своею бабою-ягой
Пусть тебя счастливой сделает яга,
Кормит, холит, покупает жемчуга!..»
Фатима! Упала в грязь твоя звезда,
Дом родимый ты покинешь навсегда.
Не спасли тебя лукавство и обман,
И лиса ведь попадается в капкан…
И ушла она с подушкою в руке
И с лепешками в изношенном мешке…
Фагилятен, фагилятен, фагилят!
Ей соседи вслед насмешливо глядят.
Фатима, ты докатилась до беды.
Ты осталась без семьи и без еды
Ходишь тощая, как высохшая кость,
Всех садов, лесов и улиц вольный гость.
Под сосной она проводит свой досуг,
Небо крышей служит ей, постелью — луг…
Что рассказывать мне дальше про нее?
Как в стихах мне описать ее житье?
И уж хочет видеть мужа и детей
И тот дом, где провела так много дней.
Стала каяться она в своей вине,
Ибо горько быть снохою сатане
В дождь и в стужу, через снег, разливы луж
Ходит, плачет: «Лес — мой дом, а леший — муж».
Ходит-бродит по лесам и по садам,
Может быть, она встречалася и вам?..
Вот, читатели, и мой рассказ готов.
Может, много написал я лишних слов,
Факты разные, подробности любя.
Фатима, поверь, жалею я тебя!
Я не знаю жизнь грядущую твою,
Но узнаю — опишу ее. Даю
Слово честного поэта и певца:
Доводить люблю я дело до конца!
Перевод стихотворения Габдуллы Тукая «Кечкенә генә бер көйле хикәя» (1906) на русский язык:
Маленький рассказ в стихах (Перевод Венеры Думаевой-Валиевой)
По имени Сафи у нас послушный
Был человек, уж очень простодушный.
Шерсть, кожу продавал, на шило мыло
Меняя, жизнь в торговле проходила.
Не ссорился ни с кем, не препирался,
На палку, на тычки не обижался.
Жил в святости большой и твёрдой вере,
Религию блюдя на собственном примере.
Дом содержал, хозяйство вёл прилично.
Дни проводил свои Сафи отлично.
И проходили бы заботы, беды мимо,
Когда бы не жена его Фатима.
Нельзя не похвалить: любое дело
В руках Фатимы спорилось, кипело.
Была Фатима недурна и с виду:
Собою хороша, по моде платье сшито.
Ещё была в ней эта страсть и сила:
Ремень в семье не муж — она носила.
Энергия её людей пугала.
Семей таких на свете разве мало?
Была Фатима над Сафи главою,
Он шеей был, Фатима — головою.
Давила, как тюфяк, его и мяла
И то и дело, как индюк, вспухала
И осыпала мужа грубой бранью.
Сафи Фатиме уступал заранье.
Стоит понурый, будто что-то клянча;
Как аргамак, Фатима, перед клячей.
Нет от придирок никогда покоя,
Чуть что, она: «А это что такое?!»
Фитиль ли в лампе, самовар иль чайник,
За всё на муже злобу вымещает.
Сафи не мог и глаз открыть. Минуты
Не проходило без беды и смуты.
Здесь этих бед из части невеликой
Я опишу лишь малую толику.
Однажды говорит Фатима мужу:
— Доставь немедля мне всё то, что нужно.
Калфак сносился у меня. Коралла
И жемчуга на нём осталось мало.
Не видишь разве сам — как бестолков ты! —
Какие нынче жёны носят кофты!
Какая польза от такого мужа?
Чем — объясни — я этих женщин хуже?!
Речами этими его песочит,
Порою не гнушаясь и пощёчин.
Понурясь головою и плечами,
Идёт Сафи с горючими слезами.
Истратив до копейки на базаре,
Жене приносит всё, что заказала.
Читатель мой! Тебя я против воли
Так утомил, что и не стерпишь доле.
Давай-ка напишу о том, что было
С Фатимой в жизни, где и с кем ходила.
В такой же день однажды, как сегодня,
Приходит к ней старуха, злая сводня.
Весьма преуспевая в деле грязном,
С пути сбивает честных жён соблазном.
Вот и сюда пришла с мешком на шее,
Набитом подлостью, одна другой подлее,
И говорит: «Я, доченька, тебя жалею,
Из жалости к тебе пришла, радея.
Ты, дочь моя, так молода, что так же
Тобой любуется, жалея, каждый.
Зачем тебе с твоею красотою
Старик такой? Сиди к нему спиною.
Не трать на мужа жизнь. Со старым мужем
Жизнь проводить любой болезни хуже.
Ни одного с ним не живи денёчка.
Брось, звёздочка моя, не медли, дочка.
Тебе ни дня, ни ночи нет при муже,
Зачем тебе такой старик и нужен?
Ты — золото, алтын, он — ни копейки
Не стоит в своей старой тюбетейке.
Спать уложив, найди себе другого:
И слово его стоит дорогого.
В его объятьях рай. Как сладки речи!
Румяный, стройный и широкоплечий».
Наслушавшись такого, вся от дрожи
Она потом в себя придти не может.
С тех пор и пары дней не проходила,
Уже парней Фатима приводила.
Один придёт, другой придёт, целует,
Она от этих млеет поцелуев.
Наведываться стала в сад за деньги
И продавала честь там за копейки.
Уже в кровать с собой кладёт джигита
И спит такой, её рукой обвитый.
А мужа не боится даже слабо.
(Сафи, известно, не мужик, а баба).
Гуляет ночь, гуляет день, заранье
Зачем терзаться о конце гулянья?
Сафи Фатиму только умоляет
И притворяется, что ничего не знает.
Закрыв на всё глаза, всё отрицает
И чёрную ворону обеляет:
«На ту клевещут и пороки ищут,
Кто молока белей и снега чище».
Мюридом* при Фатиме, защищает,
Она что хочет, то и вытворяет.
Уж сколько раз при ней чужих видали,
С солдатами Фатиму наблюдали,
Сафи её ни в чём не обвиняет,
Ни пятнышка на ней не замечает.
Прошло четыре года. Пятый даже.
Год наступил шестой. Фатима та же.
По-прежнему в гулянье жизнь проводит,
По-прежнему к себе чужих приводит.
Сафи не хочет слышать о разводе,
Жена его не беспокоит вроде.
Словам и доказательствам не верит,
Не хочет убедиться, не проверит.
Как отпустить жену? У них же дети.
Сынок и дочка. Что он им ответит?
Как развестись со спутницею? С милой,
С которой жизнь навек соединила?
Сафи не может на развод решиться:
Погубит жизнь, беда не разрешится.
Ведь шариата он не понимает:
Не мужу шариату изменяют!
Не нюхал шариата он, похоже,
Шерсть заменяла шариат да кожа.
Что до суфийства, он суфи, исправен:
Намаз Сафи читает пять раз на день.
Религией на деле и не пахнет
В суфийстве этом, вера только чахнет.
Когда бы знал религию, не стал бы
Сафи жену держать, намусу** внял бы.
Не стал бы жить с развратною женою,
Религией запрещено такое.
Без матери, мол, детям оставаться.
Мол, двое их. Да хоть бы и двенадцать!
Так год за годом жизнь Сафи проходит.
Вот, наконец, шестой год на исходе.
Во сне и наяву Фатима наша
В своих делах. Других не видит даже.
Давно душа и совесть не на месте,
Всё больше беспокоятся соседи
За безопасность своего жилища.
Нейдут на ум уже ни сон, ни пища.
Соседствовать с одной такой Фатимой
С благополучием других несовместимо.
Терпели долго, про покой забыли
И, наконец, к соседу подступили:
«Пока ещё по-доброму твердим мы:
Дай ей развод и отдели Фатиму.
Иначе мы тебя судом принудим,
Остаток жизни проведёшь по судьям».
Читатель мой! Подумай сам: как носит
Земля такого мужа, не проглотит?
В итоге, под настойчивым давленьем,
Сафи Фатиме вынес обвиненье.
«Иди к старухе, — говорит, — как скажет,
Так и живи, ходи, куда прикажет».
О женщина! Упав звездой падучей,
Твоя звезда лежит на грязной куче.
Подстилку прихватив, мешок заплечный,
Ушла Фатима из дому под вечер.
Фагаляйтен, фагаляйтен, фагаляйт,
Пишкадам***, конечно, будет очень рад.
Бахре сани****
Была женой Фатима и безмужней стала,
Был кров и крыша, хлеб и соль — бездомной стала.
Давай посмотрим, что теперь с Фатимой стало,
Как провела остаток дней на белом свете.
По улицам теперь ходить свободно можно,
В лесу в траве лежать теперь спокойно можно.
О ней уже давно прочесть в романах можно.
Я пропою стихами жизнь её на свете.
Что было, то прошло. Теперь скучает очень
По мужу, детям, дом и двор увидеть хочет.
Женой шайтану стала, но открылись очи
И поняла теперь, что потеряла всё на свете.
Одна по улицам, садам и паркам ходит,
Защиты от дождя и снега не находит.
Как волк, живёт в лесу и поздней ночью бродит.
Урус ей муж, а лес ей дом на этом свете.
Я написал о том, что было по сю пору.
Уж лишнее пишу, остановиться впору.
Мне жаль тебя, Фатима. Своему позору
И горю ты сама виной на этом свете.
Я думать о тебе, писать и дальше буду.
Я о своей заботе этой помню всюду.
Я: «Напишу», — сказал и, значит, не забуду
И не прерву работы ни за что на свете.
*Мюрид — последователь духовного руководителя.
**Намус — совесть.
***Пишкадам — шакирд, закончавший медресе.
****Бахре сани — стихотворение в другом размере.
(«Маленький рассказ в стихах» – опубликовано в газете «Фикер», №18, 17 мая 1906 года. В прижизненныых сборниках Тукая отсутствует.
«…и не прерву работы ни за что на свете». Все свои большие работы Тукай заканчивает такими обещаниями, но ни к одной из них ему не удалось вернуться.
Тукай, который был идеологом движения шакирдов против отсталости духовенства и старых методов обучения в медресе, одним из первых стал отращивать волосы, демонстративно изменил свой внешний вид в пользу европейских норм, начал открыто курить, а в седьмом году и вовсе бросил медресе, публикует в это время в местной газете «Маленький рассказ в стихах» в защиту шариата. (По свидетельству сестры Газизы, в основу «Рассказа» положена действительная история. Этим и объясняется то, что он не был включён Тукаем ни в один его сборник). Знаменательно, что, по Тукаю, эта из ряда вон выходящая история не просто супружеской неверности, но самого грязного разврата, в котором погрязла мусульманская женщина, объясняется отнюдь не тлетворным русским (применительно к нашему недавнему прошлому, «западным») влиянием, но нарушением норм религии и шариата, подмены их «суфийством», то есть ханжеским, показным аскетизмом и благочестием: скрупулёзным выполнением всех внешних установлений, как ежедневный пятикратный намаз и др. в ущерб подлинной религиозности. И главным нарушителем шариата и, следовательно, виновником падения жены-мусульманки является её «послушный» муж-суфий. Справедливость, т. е. восстановление норм шариата, достигается только благодаря активному вмешательству соседей – настоящих мусульман. «Маленький рассказ в стихах» важен при изучении доказанского творчества двадцатилетнего писателя как попытка нащупывания собственных, оригинальных тем. Тему противопоставления подлинной и фальшивой религиозности Тукай разрабатывает в это же время и в прозе. Синонимом подлинной религиозности у Тукая является гуманизм, «правда» («Религия и правда в моих глазах одно»), служение народу, главная нужда которого – преодоление отсталости, просвещение.
Суфий (араб. букв. – носящий шерстяные одежды) – мусульманский аскет, приверженец суфизма.
Суфизм – мистико-аскетическое течение в исламе. Конечной целью суфии считали уничтожение своих личностных качеств и замену их божественными. Положения суфизма противоречили догматам суннитского ислама.
Шариат (от араб. шариа: правильный путь к цели) – комплекс юридических норм, принципов и правил поведения, соблюдение которых означает ведение праведной, угодной Аллаху жизни, приводящей мусульманина в рай.
(Источник: Избранное/Габдулла Тукай; Перевод с татарского В.С.Думаевой-Валиевой. — Казань: Магариф, 2008. — 223 с.)).
