Шүрәле

I

Нәкъ Казан артында бардыр бер авыл — Кырлай диләр;
Җырлаганда көй өчен «тавыклары җырлай» диләр.

Гәрчә анда тугъмасам да, мин бераз торган идем,
Җирне әз-мәз тырмалап, чәчкән идем, урган идем.

Ул авылның, — һич онытмыйм, — һәр ягы урман иде,
Ул болын, яшел үләннәр хәтфәдән юрган иде.

Зурмы? – дисәң, зур түгелдер, бу авыл бик кечкенә,
Халкының эчкән суы бик кечкенә — инеш кенә.

Анда бик салкын вә бик эссе түгел, урта һава,
Җил дә вактында исеп, яңгыр да вактында ява.

Урманында кып-кызыл кура җиләк тә җир җиләк;
Күз ачып йомганчы, һичшиксез, җыярсың бер чиләк.

Бик хозур! Рәт-рәт тора, гаскәр кеби, чыршы, нарат;
Төпләрендә ятканым бар, хәл җыеп, күккә карап.

Юкә, каеннар төбендә кузгалаклар, гөмбәләр
Берлә бергә үсә аллы-гөлле гөлләр, гонҗәләр.

Ак, кызыл, ал, сап-сары, зәңгәр, яшелдән чәчкәләр;
Һәр тарафка тәмле исләр чәчкәли бу чәчкәләр.

Үпкәлиләр чәчкәләрне төрле төсле күбәләк–
ләр килеп, киткән булып, тагын да шунда чүгәләп.

Бервакыт чук-чук итеп сайрый Ходайның кошлары;
Китә җаннарны кисеп, ярып садаи хушлары.

Монда бульварлар, клуб һәм танцевальня, цирк та шул;
Монда оркестр, театрлар да шул, концерт та шул.

Зур бу урман: читләре күренмидер, диңгез кеби,
Биниһая, бихисаптыр, гаскәри Чыңгыз кеби.

Кылт итеп искә төшәдер намнары, дәүләтләре
Карт бабайларның, моны күрсәң, бөтен сауләтләре.

Ачыла алдында тарихтан театр пәрдәсе:
Аһ! дисең, без ник болай соң? Без дә Хакның бәндәсе.

II

Җәй көнен яздым бераз; язмыйм әле кыш, көзләрен,
Алсу йөзле, кара кашлы, кара күзле кызларын.

Бу авылның мин җыен, мәйдан, сабаны туйларын
Язмыймын куркып, еракларга китәр дип уйларым...

Тукта, мин юлдин адашканмын икән бит, күр әле,
Әллә ник истән дә чыккан, сүз башым бит – «Шүрәле».

Аз гына сабрит әле, и кариэм! хәзер язам;
Уйласам аулымны, гакълымнан да мин хәзер язам.

III

Билгеле, бу кап-кара урманда һәр ерткыч та бар,
Юк түгел аю, бүре; төлке — җиһан корткыч та бар.

Һәм дә бар монда куян, әрлән, тиен, йомран, поши,
Очрата аучы булып урманда күп йөргән кеше.

Бик куе булганга, монда җен-пәриләр бар диләр,
Төрле албасты, убырлар, шүрәлеләр бар диләр,

Һич гаҗәп юк, булса булыр, — бик калын, бик күп бит ул;
Күктә ни булмас дисең, — очсыз-кырыйсыз күк бит ул!

IV

Шул турыдан аз гына — биш-алты сүз сөйлим әле,
Гадәтемчә аз гына җырлыйм әле, көйлим әле.

Бик матур бер айлы кичтә бу авылның бер Җегет
Киткән урманга утынга, ялгызы бер ат җигеп.

Тиз барып җиткән Җегет, эшкә тотынган баргач ук,
Кисә башлаган утынны балта берлән тук та тук!

Җәйге төннең гадәтенчә төн бераз салкын икән;
Барча кош-корт йоклаган булганга, урман тын икән.

Шундый тын, яхшы һавада безнең утынчы исә
Алны-артны, уңны-сулны белмичә, утын кисә.

Балтасы кулда, Җегет эштән бераз туктап тора;
Тукта, чү! Ямьсез тавышлы әллә нәрсә кычкыра.

Сискәнеп, безнең Җегет катып кала аягүрә,
Аңламастан, каршысында әллә нинди «ят» күрә.

Нәрсә бу? Качкынмы, җенме? Йә өрәкме, нәрсә бу?
Кот очарлык, бик килешсез, әллә нинди нәрсә бу!

Борыны кәп-кәкре — бөгелгәндер тәмам кармак кеби;
Төз түгел куллар, аяклар да — ботак-тармак кеби.

Ялтырый, ялт-йолт киләдер эчкә баткан күзләре,
Кот очар, күрсәң әгәр, төнлә түгел — көндезләре.

Яп-ялангач, нәп-нәзек, ләкин кеше төсле үзе;
Урта бармак буйлыгы бар маңлаенда мөгезе.

Кәкре түгелдер моның бармаклары — бик төз төзен,
Тик килешсез — һәрбере дә ярты аршыннан озын.

V

Бик озак торгач карашып, күзне күзгә нык терәп,
Эндәшә батыр утынчы: «Сиңа миннән ни кирәк?»

— Бер дә шикләнмә, Җегет, син; мин карак-угъры түгел,
Юл да кисмимен, шулай да мин бигүк тугъры түгел.

Гадәтем: ялгыз кешеләрне кытыклап үтерәм;
Мин әле, күргәч сине, шатланганымнан үкерәм.

Тик кытыкларга яралгандыр минем бармакларым;
Булгалыйдыр көлдереп адәм үтергән чакларым.

Кил әле, син дә бераз бармакларыңны селкет, и
Яшь Җегет! Килче, икәү уйныйк бераз кети-кети.

—  Яхшы, яхшы, сүз дә юктыр, мин карышмый уйныймын.
Тик сине шартымга күнмәссең диеп мин уйлыймын.

—  Нәрсә шартың, сөйлә, и бичара адәмчеккенәм?
Тик тизүк уйныйкчы, зинһар, нәрсә кушсаң да күнәм.

—  Сөйлием шартымны сиңа, яхшы тыңлап тор: әнә
Шунда бар ич бик озын һәм бик юан бер бүрәнә.

Мин дә көч-ярдәм бирермен: әйдә, иптәш, кузгалыйк,
Шул агачны бергә-бергә ушбу арбага салыйк.

Бүрәнәнең бер очында бар әчелгән ярыгы,
Шул җиреннән нык кына син тот, и урман сарыгы!

Бу киңәшкә Шүрәле дә күнде, килмичә кире,
Китте кушкан җиргә, атлап адымын ире-ире;

Куйды  илтеп аузын әчкән бүрәнәгә бармагын,—
Кариэм, күрдеңме инде яшь Җегетнең кармагын!

Суккалыйдыр балта берлән кыстырылган чөйгә бу,
Хәйләсене әкрен-әкрен китерәдер көйгә бу.

Шүрәле тыккан кулын — селкенмидер, кузгалмыйдыр,
Белми инсан хәйләсен — һич балтага күз салмыйдыр.

Суккалый торгач, ахырда чөй чыгып,  бушап китеп,
Шүрәленең бармагы калды кысылды шап итеп.

Сизде эшне Шүрәле дә: кычкыра да бакыра,
Сызлана һәм ярдәменә шүрәлеләр чакыра.

Хәзер инде Шүрәле безнең Җегеткә ялына,
Тәүбә итә эшләреннән, изгелеккә салына:

— Син бераз кызган мине, коткарчы, и адәм генәм;
Мондин ары үзеңә, угълыңа, нәслеңгә тимәм.

Башкалардан да тидермәм, ул  минем дустым диеп,
Аңгар урманда йөрергә мин үзем куштым, диеп.

Бик авырта кулларым, дустым, җибәр, зинһар, җибәр; —
Шүрәлене рәнҗетүдән нәрсә бар сиңа, ни бар?

Тибрәнә дә йолкына, бичара гакълыннан шаша;
Шул арада яшь Җегет өйгә китәргә маташа.

Ат башыннан тоткан ул, бу Шүрәлене белми дә;
Ул моның фөрьядларын асла колакка элми дә.

— И Җегет, һич юк икәндер мәрхәмәт хиссең синең;
Әйтче, зинһар, мәрхәмәтсез! Кем син? Исмең кем синең?

Иртәгә килгәнче дустлар тәндә җаным торса гәр,
Шул фәлән атлы кеше кысты диермен сорсалар.

—  Әйтсәм әйтим, син белеп кал: чын атым Былтыр минем.
Бу Җегет абзаң булыр бу, бик белеп тор син, энем!

Шүрәле фөрьяд итәдер; аудан ычкынмак була
Һәм дә, ычкынгач, Җегеткә бер-бер эш кылмак була.

Кычкыра: «Кысты, харап итте явыз Былтыр мине,
Аһ, үләм бит, бу бәладән кем килеп йолкыр мине?»

Иртәгесен шүрәлеләр бу фәкыйрьне тиргиләр:
—  Син җүләрсең, син котырган, син тилергәнсең, — диләр.

Әйтәләр: «Кычкырма син, тиз яхшылык берлән тыел!
И җүләр! Кысканга былтыр, кычкыралармы быел!?»

Гонҗә — ачылып җитмәгән чәчәк.
Садаи хуш — ягымлы тавыш.
Нам — исем.
Сауләт — батырлык.
Сабрит — сабыр ит.
Кариэм — укучым.
Инсан — кеше.
Фөрьяд — зарланып елау.
Асла — һич тә.

(«Шүрәле». «3нче дәфтәр»дә (1907) басылган. Ахырында шагыйрь мондый аңлатма бирә:
«Мин бу «Шүрәле» хикәясен Пушкин вә Лермонтовларның шундый авыл җирендә сөйләнгән хыялый хикәяләрне язуына истинадән (таянып) яздым. Өмид юк түгел әле: бара торгач, үз арамыздан маһир рәссамнар чыгып, шүрәленең кәкре борын, озын бармак, мөгезле башларын һәм дә кулы кысылуларын, шул тасвир кыйлынган урманнарны – һәммәсен тәрсим кылып (рәсемгә төшереп) чыгарырлар. Авыл җирендәге хыялый хикәяләрнең һәммәсен язып чыгу файдадан башка бернәрсә дә булмас зан идәрем. Гъ.Т.» Текст «3нче дәфтәр»дән (1907; 1909) алынган.
(Чыганак: Әсәрләр: 6 томда/Габдулла Тукай. – Академик басма. 1 т.: шигъри әсәрләр (1904–1908)/ төз., текст., иск. һәм аңл. әзерл. Р.М.Кадыйров, З.Г.Мөхәммәтшин; кереш сүз авт. Н.Ш.Хисамов, З.З.Рәмиев. – Казан: Татар. кит. нәшр., 2011. – 407 б.)).

Перевод поэмы Габдуллы Тукая «Шүрәле» (1907) на русский язык:

Шурале (Перевод Равиля Бухараева)

I

Про Кырлай, что в Заказанье, знай — деревня неплоха:
во дворах поют, по слухам, куры звонче петуха!

Родом хоть и не оттуда, там я жил да поживал,
как умел, пахал и сеял, жал да песни напевал.

Не забыть вовек — забором окружал деревню бор,
травы бархатом узорным на лугах ласкали взор.

— Велика ли деревенька? — Нет, совсем невелика.
Всем дворам хватает влаги небольшого родника.

Там ни холодно, ни жарко, всё известно наперёд:
ветер вовремя подует, дождик вовремя польёт.

Земляника и малина спеют в ягодном бору:
не моргнув, своё ведёрко переполнишь, не совру!

Чудно! Ели молчаливы; словно воины, стройны;
отдыхал я, глядя в небо, посреди лесной страны.

Где берёзы и осины — там и тут грибы растут;
всюду щавель, где соцветья разноцветные цветут:

белый, жёлтый, алый, синий,— несказанной красоты,
вкусу тонкому приятны ароматами цветы.

Очарованные бабочки, воздушны и легки,
возле чащечек порхают, чуть качая лепестки…

Чу! Звучат в зелёной чаще божьих пташек голоса,
внемлешь им — душа как будто улетает в небеса.

Клуб, оркестр, бульвары, танцы заменяли мне леса,
цирк, театры и концерты затмевала их краса.

Велики они, как море; безгранично велики,
сплочены, неисчислимы, как чингисовы полки.

Вспоминаются внезапно слава предков, имена,
древних дедушек рассказы про былые времена.

Приоткроется завеса исторической судьбы,
молвишь: «Ах, что ж с нами сталось? Иль не Божьи мы рабы?» 

II

Описал стихами лето; осень, зиму — не хочу,
О красавицах, румяных, чернооких, промолчу.

Сабантуи и гулянья я описывать боюсь:
как начну, с пути рассказа непременно я собьюсь!

Стой-ка, всё же ненароком сбился я с пути, гляди:
заголовок где-то сзади, суть рассказа — впереди!

Потерпи ещё немного, о читатель, расскажу:
вспомню милую деревню — тотчас я с ума схожу.

III

Говорят, в лесах дремучих зверя разного не счесть:
волки есть и есть медведи, лис — разбойник рыжий — есть.

Ёж и заяц, лось и белка попадаются в лесу:
то ли встретишь, как походишь день с ружьишком на весу!

Говорят ведь, в тёмной чаще, в непролазной хвойной мгле
нечисть водится лесная — албасты и шурале.

Мудрено ль, конца и края заповедной пуще нет:
не такими чудесами удивлял нас белый свет!

IV

Вот об этом два-три слова, коль позволите, скажу,
вязь узорную созвучий по привычке вам свяжу.

Лунным вечером чудесным юный Парень из села
по дрова поехал — в чащу путь-дорога завела.

На поляну он заехал, тотчас поднял в чаще стук:
стал заваливать лесину — топоришком тук да тук!

Как случается обычно, ночь прохладною была,
пташки-мошки замолчали, тишина в лесу легла.

Месяц, тени на поляне, только Парень делу рад,
позабыл где лево-право, щепки в стороны летят!

Отдохнуть едва собрался: пот ручьём, топор в руке —
ба! чудные чьи-то вопли слышит он невдалеке.

Обомлел бедняк, не знает: побежать, ничком упасть?
Ничего понять не может — незнакомая напасть.

Кто пред ним? Беглец-острожник? Оборотень?
Кто пред ним? С кем несчастный повстречался, не с шайтаном ли самим?

Нос покатый и горбатый, мордой точно лось, ей-ей,
руки-ноги узловаты, словно из кривых корней,

вглубь посаженные очи голубым горят огнём:
не удержишь душу в теле где там ночью — ясным днём!

Если б не босой да тощий — человек совсем на вид,
вышиной со средний палец рог во лбу его сидит.

Очень тонкие, прямые пальцы — только погляди,
каждый — свыше пол-аршина, страшно, Бог не приведи!

Тот на этого глазеет, этот смотрит на того.
Наконец, спросил урода дровосек: «Тебе чего?!»

— Парень, ты меня не бойся, не разбойник я, не вор,
путь вовек не заступаю, не про то мой разговор.

Мой обычай: человека я до смерти щекочу.
Не подумай, что пугаю, я от радости кричу.

Пальцы видишь — для щекотки словно созданы они,
многих смехом уморил я — золотые были дни!

Подойди, дружок мой, ближе, отрешись от всех забот,
поиграй со мной в щекотку — кто кого пересмеёт?

— Ладно, ладно, поиграем, видно, так уж суждено,
только, если ты не против, есть условие одно…

— Говори скорей, что надо, человечек, пожалей,
всё исполню непременно, поиграть бы поскорей!

— Вот условие, послушай: здоровенное бревно —
вот оно — не расколол я, да теперь уж всё равно.

Подсоблю я, ты же сможешь очень крепко удружить,
коли ты бревно поможешь на телегу уложить.

Вбил я в комель клин дубовый, не спеши, не суетись,
за бревно, овца лесная, возле клина ухватись!

Шурале не возражает, сразу хитрость не видна,
косолапо ковыляя, он доплёлся до бревна,

сунул пальцы в щель у клина,— ты увидел наконец,
о читатель, что задумал дровосек мой удалец!

Оглядел телегу Парень, ходит, словно здесь один,
после обухом легонько стал постукивать о клин…

Шурале не шелохнётся, сунул пальцы и сидит,
важно выкатив глазищи, на топор и не глядит,

Парень стукает тихонько, не трудясь, не тратя сил…
Раскачался клин и выпал — дурню пальцы защемил!

Шурале, попав в ловушку, взвыл от боли, стал орать,
всех сородичей и братьев на подмогу созывать,

только рваться бесполезно, сам злодей впросак попал,
извиняется и хнычет, тихим, вежливеньким стал…

— Отпусти, избавь от боли, поклянусь тебе душой —
никого теперь не трону из родни твоей большой!

Вместе с ней в любой чащобе будешь лучшим гостем ты,
никого из вас не тронут ни упырь, ни албасты.

Отпусти меня на волю, много ль выгоды во зле,
что за прок ты, Парень, видишь в смертных муках Шурале?!

Горемыка воет воем, рвётся, крутит головой.
Увязал хитрец дровишки, собирается домой.

За узду рукою взялся, знать не знает никого,
вопли, жалобы нисколько не касаются его…
 
— Ты слыхал о милосердье? Парень, Бога не гневи,
погоди, хоть напоследок имя, имя назови!

Коль до завтра не скончаюсь, душу в теле удержу,
про обманщика с лошадкой всё собратьям расскажу…

— Что ж, узнай, меня с рожденья прозывают Годназад.
Как зовут старшого брата, крепко помни, младший брат!

Шурале орёт и рвётся, волочит своё бревно,
местью он горит, да только Парня след простыл давно!

Ходит, ноет:
— Пальцам больно, прищемил их Годназад,
ай, умру, беда какая, жизни я своей не рад!

Поутру лесная нечисть принялась его ругать:
— Спятил ты, совсем рехнулся, не дал ночью нам поспать!

Не ори, кричат, несчастный, да когда ты в ум придёшь?!
Год назад беда случилась, что ж, дурак, теперь орёшь!
 

(Источник: Тукай Г. Незабываемое время: Стихотворения для детей, сказки в стихах, автобиографическая повесть/Габдулла Тукай. – Казань: Магариф, 2006. – 207 с.).

Перевод поэмы Габдуллы Тукая «Шүрәле» (1907) на русский язык:

Шурале (Перевод Семёна Липкина)

1

Есть аул вблизи Казани, по названию Кырлай.
Даже куры в том Кырлае петь умеют… Дивный край!

Хоть я родом не оттуда, но любовь к нему хранил,
На земле его работал — сеял, жал и боронил.

Он слывет большим аулом? Нет, напротив, невелик,
А река, народа гордость, — просто маленький родник.

Эта сторона лесная вечно в памяти жива.
Бархатистым одеялом расстилается трава.

Там ни холода, ни зноя никогда не знал народ:
В свой черед подует ветер, в свой черед и дождь пойдет.

От малины, земляники все в лесу пестрым-пестро,
Набираешь в миг единый ягод полное ведро.

Часто на траве лежал я и глядел на небеса.
Грозной ратью мне казались беспредельные леса.

Точно воины, стояли сосны, липы и дубы,
Под сосной — щавель и мята, под березою — грибы.

Сколько синих, желтых, красных там цветов переплелось,
И от них благоуханье в сладком воздухе лилось.

Улетали, прилетали и садились мотыльки,
Будто с ними в спор вступали и мирились лепестки.

Птичий щебет, звонкий лепет раздавались в тишине,
И пронзительным весельем наполняли душу мне.

Здесь и музыка, и танцы, и певцы, и циркачи,
Здесь бульвары и театры, и борцы, и скрипачи!

Это лес благоуханный шире моря, выше туч,
Словно войско Чингисхана, многошумен и могуч.

2

Летний лес изобразил я, — не воспел еще мой стих
Нашу осень, нашу зиму и красавиц молодых,

И веселье наших празднеств, и весенний сабантуй…
О мой стих, воспоминаньем ты мне душу не волнуй!

Но постой, я замечтался… Вот бумага на столе…
Я ведь рассказать собрался о проделках Шурале.

Я сейчас начну, читатель, на меня ты не пеняй:
Всякий разум я теряю, только вспомню я Кырлай.

3

Разумеется, что в этом удивительном лесу
Встретишь волка и медведя, и коварную лису.

Здесь охотникам нередко видеть белок привелось,
То промчится серый заяц, то мелькнет рогатый лось.

Много здесь тропинок тайных и сокровищ, говорят.
Много здесь зверей ужасных и чудовищ, говорят.

Много сказок и поверий ходит по родной земле
И о джинах, и о пери, и о страшных шурале.

Правда ль это? Бесконечен, словно небо, древний лес,
И не меньше, чем на небе, может быть в лесу чудес.

4

Об одном из них начну я повесть краткую свою,
И — таков уж мой обычай — я стихами запою.

Как-то в ночь, когда, сияя, в облаках луна скользит,
Из аула за дровами в лес отправился джигит.

На арбе доехал быстро, сразу взялся за топор,
Тук да тук, деревья рубит, а кругом — дремучий бор.

Как бывает часто летом, ночь была свежа, влажна.
Оттого, что птицы спали, нарастала тишина.

Дровосек работой занят, знай стучит себе, стучит,
На мгновение забылся очарованный джигит.

Чу! Какой-то крик ужасный раздается вдалеке,
И топор остановился в замахнувшейся руке.

И застыл от изумленья наш проворный дровосек.
Смотрит — и глазам не верит. Кто же это? Человек?

Джин, разбойник или призрак — этот скрюченный урод?
До чего он безобразен, поневоле страх берет.

Нос изогнут наподобье рыболовного крючка,
Руки, ноги — точно сучья, устрашат и смельчака.

Злобно вспыхивают очи, в черных впадинах горят.
Даже днем, не то что ночью, испугает этот взгляд.

Он похож на человека, очень тонкий и нагой,
Узкий лоб украшен рогом в палец наш величиной.

У него же в пол-аршина пальцы на руках кривых, —
Десять пальцев безобразных, острых, длинных и прямых.

5

И в глаза уроду глядя, что зажглись, как два огня,
Дровосек спросил отважно: — Что ты хочешь от меня?

— Молодой джигит, не бойся, не влечет меня разбой.
Но хотя я не разбойник — я не праведник святой.

Почему, тебя завидев, я издал веселый крик?
Потому, что я щекоткой убивать людей привык.

Каждый палец приспособлен, чтобы злее щекотать,
Убиваю человека, заставляя хохотать.

Ну-ка, пальцами своими, братец мой, пошевели,
Поиграй со мной в щекотку и меня развесели!

— Хорошо, я поиграю, — дровосек ему в ответ. —
Только при одном условье… Ты согласен или нет?

— Говори же, человечек, будь, пожалуйста, смелей,
Все условия приму я, но давай играть скорей!

— Если так — меня послушай, как решишь — мне все равно.
Видишь, толстое, большое и тяжелое бревно?

Дух лесной! Давай сначала поработаем вдвоем,
На арбу с тобою вместе мы бревно перенесем.

Щель большую ты заметил на другом конце бревна?
Там держи бревно покрепче, сила вся твоя нужна!..

На указанное место покосился Шурале
И, джигиту не переча, согласился Шурале.

Пальцы длинные, прямые положил он в пасть бревна…
Мудрецы! простая хитрость дровосека вам видна?

Клин, заранее заткнутый, выбивает топором,
Выбивая, выполняет ловкий замысел тайком.

Шурале не шелохнется, не пошевельнет рукой,
Он стоит, не понимая умной выдумки людской.

Вот и вылетел со свистом толстый клин, исчез во мгле…
Прищемились и остались в щели пальцы Шурале.

Шурале обман увидел, Шурале вопит, орет.
Он зовет на помощь братьев, он зовет лесной народ.

С покаянною мольбою он джигиту говорит:
— Сжалься, сжалься надо мною! Отпусти меня, джигит!

Ни тебя, джигит, ни сына не обижу я вовек.
Весь твой род не булу трогать никогда, о человек!

Никому не дам в обиду! Хочешь, клятву принесу?
Всем скажу: «Я — друг джигита. Пусть гуляет он в лесу!».

Пальцам больно! Дай мне волю! Дай пожить мне на земле!
Что тебе, джигит, за прибыль от мучений Шурале? —

Плачет, мечется бедняга, ноет, воет, сам не свой.
Дровосек его не слышит, собирается домой.

— Неужели крик страдальца эту душу не смягчит?
Кто ты, кто ты, бессердечный? Как зовут тебя, джигит?

Завтра, если я до встречи с нашей братьей доживу,
На вопрос: «Кто твой обидчик?» — чье я имя назову?

— Так и быть, скажу я, братец. Это имя не забудь:
Прозван я «Вгодуминувшем»… А теперь — пора мне в путь.

Шурале кричит и воет, хочет силу показать,
Хочет вырваться из плена, дровосека наказать.

— Я умру. Лесные духи, помогите мне скорей!
Прищемил Вгодуминувшем, погубил меня злодей!

А наутро прибежали шурале со всех сторон.
—  Что с тобою? Ты рехнулся? Чем ты, дурень, огорчен?

Успокойся! Помолчи-ка! Нам от крика невтерпеж.
Прищемлен в году минувшем, что ж ты в нынешнем ревешь?

(Источник: Тукай Г. Избранное: Стихи и поэмы/Габдулла Тукай; Сост. Г.М.Хасанова, С.В.Малышев. – Казань: Татар. кн. изд–во, – 2006. – 192  с.).

Перевод поэмы Габдуллы Тукая «Шүрәле» (1907) на русский язык:

Шурале (Перевод Венеры Думаевой-Валиевой)

I

Есть деревня под Казанью, называется Кырлай,
Голосистей, чем в Кырлае, кур не знал мой отчий край.
Родом я не из Кырлая, но живал там в старину,
Бороню, бывало, землю и посею, и пожну.
Помню я, вокруг деревни чёрный лес стоял стеной,
Луг и поле, словно бархат, расстилались предо мной.
Велика ли деревенька? – Нет, совсем невелика.
Питьевой водою служит ей вода из родника.
Там ни холодно, ни жарко, ровный воздух круглый год,
Ветер вовремя подует, дождик вовремя пойдёт.
От малины, земляники всё вокруг пестрым-пестро,
Оглянуться не успеешь, ягод полное ведро.
Красота! Стоят рядами ели, сосны, как войска,
Я копил под ними силы, лёжа глядя в облака.
Под берёзой и осиной тут и там находишь ты
Гриб, щавель, бутон закрытый и раскрытые цветы.
Аромат на всю округу, и какого только нет
Среди них – лиловый, жёлтый, синий, красный, белый цвет!
Соревнуется с цветами пёстрых бабочек базар,
Прилетают, улетают, вновь садятся, пьют нектар.
Словно пенье птичек рая раздаётся вдруг порой,
Сердце сладко обмирает, и трепещешь всей душой.
Тут тебе бульвар, оркестр и театр, и концерт,
Цирковое представленье, танцевальня и балет.
Точно войско Чингисхана, тыщеглавый великан,
Без конца и без начала – лес, как море-океан.
И встают перед глазами наших дедов времена,
Вспоминается их слава, государства, имена.
Будто занавес на сцене весь открылся, наконец,
Думаешь: что с нами стало? Ведь и нас любил Творец.

II

Описал немного лето, осень, зиму – погожу,
Ясноликих, чернооких дев пока не опишу.
Сабантуй весёлый, скачки или праздничный майдан
Заведут меня далёко, коль себе я волю дам.
Э, да я уже отвлёкся, вспомнив игры на селе.
Что, постой, бишь, написал я в первой строчке? – «Шурале».
Погоди, мой друг, терпенье, начинаю, наконец,
Только вспомню о деревне, ум теряю я вконец.

III

Если лес такой дремучий и запутанный, как здесь,
В нём, вестимо, волки, лисы, кровожадный хищник есть.
Есть медведь, не без медведя. Там охотнику пришлось
Не однажды встретить зайца, выходил навстречу лось.
Есть в лесу таком, однако, даже нечисть, говорят,
Черти, оборотни, леший, шурале есть, говорят.
Как не быть? Ведь лес без края, словно сами небеса,
А на небе чего нету? Не такие чудеса!

IV

Вот об этом-то, читатель, поведу тебе сейчас
Нараспев, неторопливо я свой маленький рассказ.
Летним вечером однажды – полнолуние стоит –
Из деревни за дровами в лес отправился Джигит.
Звёзды на небе сверкают, лошадь резвая бежит,
Тут рукой подать до леса, вот уже в лесу Джигит.
Огляделся. До чего же хорошо и тихо тут!
Сразу взялся за работу, топором он тук да тук.
Знает дело, ни направо, ни налево не глядит,
За работой незаметно время быстрое летит.
Дышит грудь легко, свободно, ночь прохладою бодрит,
С топором в руке недолго переводит дух Джигит.
Чу! Вдруг чей-то голос резкий раздаётся в тишине,
Передёрнувши плечами, с непривычки, как во сне,
Дровосек застыл на месте, весь внимание и слух,
Видит пред собою нечто: то ли беглый, то ли дух.
Может, оборотень? Щерит на Джигита чёрный рот.
Что это? Кто этот страшный, отвратительный урод?
Будто ветка, к подбородку нос свисает, крючковат,
Ниже редкая бородка, сам как будто сучковат.
Мечут молнии, сверкают в глубине глаза без век,
Нагишом весь, тощ и узок, с виду вроде человек.
В середине лба длиною с палец будет чёрный рог,
Никому не только ночью, днём увидеть не дай Бог.
Пальцы, правда, все прямые на кривых руках его,
Но длиннющи, с пол-аршина иль поболее того.

V

Смотрят долго друг на друга. Не моргнув, Джигит глядит.
– Кто такой? Чего ты хочешь? – говорит тогда Джигит.
– Ты не бойся, человече, не разбойник я, не вор,
Не скажу, что я безгрешен, так привык я с давних пор:
Одинокого до смерти я в лесу защекочу,
Это я тебя увидел и от радости кричу.
Покажи-ка свои пальцы, ну, иди ко мне, иди
И давай скорей сыграем мы с тобой в кити-кити.
– Что ж, давай, не возражаю, только должен наперёд
Ты мою исполнить волю, речь о малости пойдёт.
– Говори свою заботу, человечек, буду рад
Я исполнить всё немедля. Торопись же, говорят!
– Коль согласен на условие, послушай, вот оно:
Видишь ты вон то большое, то еловое бревно?
Окажу тебе подмогу, я не спорю, так и быть,
Только должен на телегу то бревно ты положить.
Чтоб тебе сподручней было, на твоём конце есть щель,
За неё берись, к телеге мы вдвоём подтащим ель.
Всё ли понял? Ну, не мешкай, становись, лесной баран!
Шурале исполнил точно тот приказ, который дан:
Вставил десять своих пальцев в пасть открытую бревна,
Наконец, тебе, читатель, дровосека мысль видна.
В то бревно с раскрытой щелью был Джигитом клин забит,
По нему-то потихоньку топором стучит Джигит.
Понемногу в исполненье он приводит хитрый план,
Шурале стоит покорно и не мыслит про обман.
От ударов всё свободней и свободней звонкий клин,
Отскочил и – хвать! – зажаты десять пальцев как один.
Наконец-то понял шутку, взвыл от боли Шурале
И на помощь призывает к себе братьев-шурале.
Как святой, взмолился, просит: “Ты, батыр, меня прости,
Пожалей меня, приятель, ради Бога отпусти.
Я клянусь тебе: отныне, о всесильный человек!
Знай, в лесу не трону пальцем никого из вас вовек,
Весь твой род, детей и внуков, да и только ли я сам,
Никому в лесу другому я в обиду вас не дам.
Накажу своим: не троньте, это, мол, мои друзья,
Знайте, мол, что сам по лесу разрешил ходить им я.
А теперь пусти, довольно я наказан, видит Бог,
И велик ли от страданий шурале батыру прок?”
Извивается, бедняга, весь исходит маетой,
А тем временем Джигит наш собирается домой.
На мольбы и причитанья даже ухом не ведёт,
Держит лошадь за уздечку и выводит наперёд.
Видя тут такое дело, Шурале и говорит:
– До чего же бессердечный и жестокий ты, Джигит!
На прощание хотя бы имя мне свое открой,
Если буду жив до завтра, и сюда на голос мой
Шурале-мои собратья выручать меня придут,
Спросят, кто меня обидел, буду знать хоть, как зовут.
– Так и быть, скажу, пожалуй, – говорит ему смельчак,
Летось будет моё имя. Понял? Ладно, коли так.
Я твой брат старшой, запомни. Ну, братишка, будь здоров,
Небось долго не забудешь. – И с тем словом был таков.
Пуще прежнего стенает, причитая, Шурале,
То взывает к состраданью, то грозится, сам в петле.
– Прищемил мне пальцы Летось, погубил злодей меня,
Помогите, пропадаю, доля горькая моя!
Шурале сбежались утром, ну, беднягу укорять:
– Сумашедший, бестолковый! Долго ль будешь ты кричать?
Замолчи, совсем рехнулся, больно крик твой нехорош,
Прищемили в прошлом годе, что ж ты в нынешнем орёшь?

(«Шурале» – напечатано в сборнике «Третья тетрадь» Г.Тукая в 1907 году. Внизу, под поэмой: «Для сведения: Эту сказку «Шурале» я написал по образцу Пушкина и Лермонтова на основе сказок, придуманных в деревне народом…Гъ. Т.». Эта поэтическая сказка, безусловно, является бесценным даром поэта своему народу и вот уже 100 лет является символом культурной жизни Татарстана.
(Источник: Избранное/Габдулла Тукай; Перевод с татарского В.С.Думаевой-Валиевой. — Казань: Магариф, 2006. — 239 с.)).